Лина Костенко: «Мужчины исчезают как явление. Их место заняли крутые»
В Харькове состоялся творческий вечер поэтессы Лина Костенко презентовала в Харькове свой последний роман – «Записки українського самашедшого». Такого ажиотажа вокруг своего визита поэтесса никак не ожидала. Послушать Лину Васильевну пришли сотни людей. Многим так и не хватило места в самом большом зале Харькова – в оперном театре. Хотя вход был свободный, пробиться смогли только обладатели пригласительных, которые разобрали за три недели до презентации. Лина Костенко приехала в наш город впервые, и, по ее словам, не разочаровалась. Харьковчанам она рассказала……о своей непубличностиЯ-то думала, презентации пройдут в книжных магазинах, каких-то небольших помещениях. А все проходят в театрах. Я, знаете, из такой уединенности, непубличный человек. Я привыкла к тишине. Выключаю телефон и пишу. Когда-то Стейнбек сказал: «Писатель должен писать». И я придерживаюсь этого. Я и у Сковороды научилась: «Мир ловил меня, но не поймал». Так поймал же!.. Ну и я так жила. И была независимой, еще независимей, чем Украина. Но когда я захожу в зал, чувствую эту удивительную энергетику, я вдруг думаю, что время от времени нужно к людям выходить. …о Харькове и «благородной оппозиции»Я вам скажу неприятную для меня вещь. Я в Харькове впервые. Я в Сиракузах была, в Лонжероне была. Где меня только не было. А в Харькове впервые. Какое странное чувство. Где бы мы не были, везде прекрасные люди. Все читают. А вы знаете, что пишут в прессе? Что украинская литература, а тем более поэзия, никому не нужна. Тиражи падают. Денег у людей нет. Все зависит от спонсоров. Все жалуются. Это тоже болезнь – жаловаться, прибедняться. Говорят, молодежь ничем не интересуется. Это неправда.Зря меня пугали, мол, как вы поедете в Харьков… Везде люди, я почувствовала, везде есть единство. Политики разорвутся, будут агитировать, а такого единства не добьются. Чего-то им не хватает для такого единства с людьми. Пусть не переживает власть, что нет сейчас оппозиции, она слабая. Мы с вами – сильная оппозиция, нас объединяет что-то такое, что нельзя разбить. У нас с вами благородная оппозиция, и на этом будем стоять, нигде мы не пошатнемся, и будем непобедимы. …о том, как ее «зауважали» В Днепропетровске на концерте было: мы не понимаем украинского языка. Ну хорошо, я вам почитаю на русском. Я почитала переводы, которые делал московский поэт Василий Бетаки. Переводы он издал в Париже. Как только они услышали «Париж», «московский», зауважали. Потом из зала пришли записки: «Лина Васильевна, мы вас любим». Я говорю: вот так бы давно. Вот в Макеевке один коллектив поет 50 моих песен. Они мне звонят, а был какой-то праздник: «У вас там гости?» Я говорю: «Да». – «Передайте им привет от донецких бандитов». А я им меланхолично говорю: «А вам привет от киевских националистов». Главное – сильно любить. А я очень люблю всю Украину, и ту, что уже умерла в Чернобыльской зоне, и ту, что, слава Богу, живет. …о своем первом романеНу, мне допекло, понимаете. Почему я написала роман, почему он так называется, почему он от имени мужчины… Вы думаете, я хотела создать эпатаж? Нет. Если делаешь что-то нарочно, выйдет что попало. Просто у меня с самого начала была эта фраза «Я всегда был нормальным человеком» (первое предложение романа). И я поняла, что это мужчина. А потом – попробуй написать! Нужно же знать их психологию. Слава Богу, я не феминистка. Я очень уважаю эту категорию людей – мужчин… Правда, где-то у меня написано, что мужчины исчезают как явление. Их место заняли крутые. Эрзац-заменитель, гибрид гамадрила и Шварценеггера. Так и есть. Но при этом я хотела написать без логических ошибок и дурацкого эпатажа. Почему я написала именно «Записки украинского самашедшего»? Дело не в том, что у нас суржик развит. Понимаете, написать «Записки украинского сумасшедшего» – это очень серьезно. Это нужно писать о сумасшедшем. А я же написала про нормального человека, зашуганного в нашем обществе. И там еще неизвестно, кто самашедший: мы или они? Больше времени я собирала материал – мировой и наш украинский. А потом я вычеркивала. Это и была вся работа. Так выделился еще один роман, он будет от женщины. Я поняла, что должна описать специфику украинского сумасшествия, потому что в каждой стране, у каждой нации есть своя специфика. Мания величия – это психическая болезнь, но комплекс «меншовартости» – болезнь еще хуже. А ми привыкли. Нам навязывают, а мы терпим. У нас независимая страна, а политики призывают встать с колен. Это навязанные стереотипы. Мне интересно, почему этот народ терпит. У меня написано: мужчины имперских наций действуют с позиции силы, мужчины порабощенных, но гордых наций, упираются, а наши думают, что как-то оно будет. А не будет! Потому что униженный человек никогда не станет человек. И это все меня мучило. Власть знает, что мы все видим, но смолчим. А молчать дальше нельзя…Мы уже дошли до такой границы, что дальше только в пропасть. И как-то привыкли. Третье тысячелетие. Как мы в него входим? Плохо, плохо. Я начала анализировать, как мир входит. Я вам скажу, ничего такого хорошего и в мире не делается. Поэтому нам не надо комплексовать. …об украинских политиках Какого дьявола я должна лечить того, кто сам не хочет лечиться? Вы понимаете, они неизлечимы, дураки неизлечимы. Уже были всяческие попытки и написать, и объяснить. Вот, когда я с вами говорю, все ясно и вам, и мне, и нам легко. Когда я обращаюсь к политикам – как горохом об стенку. В свое время я написала «Гуманитарную ауру нации», чтобы объяснить, что у нас ее нет. В Италии сейчас, чтоб ни творилось вокруг Берлускони – гуманитарная аура никуда не денется. У нас все разваливали, аура над нами пятнистая, как саламандра. Неужели мы этого заслуживаем? У нас же очень красивый народ. Такого умного, психологически талантливого народа больше не найти. У нас 10 человек сядет за стол, и все разные. Вы заметили? И среди родственников. А люди злые и психологически некрасивые – все одинаковые. А у нас разные же все. У меня больше нет желания системно и систематически излагать свои мысли для властей. Им это не нужно. Они сами все знают. …о гениальности украинского языка Белорусы меня очень хорошо переводят, сердцем переводят, поляки – с переменным успехом. В советские времена я терпеть не могла переводов на русский язык. Знаете почему? Они такие накатанные, такие профессионалы. А перевод это такая же творческая работа, как сама поэзия. Вот Слуцкий меня хорошо переводил. В Мичиганском университете один русист делал такие выпады, мол, все мы одна страна, украинский – это испорченный русский. Я давно перестала на такое реагировать. Просто попросила: переведите на русский строчку нашей песни «Закувала та сива зозуленька». И что вышло? Закуковала кукушка… Седая? Нехорошо. Сивая? Сивая бывает только кобыла. В каждом языке есть своя загадка и гениальность. Просто это нужно любить. А не так, как наши политики. У нас считается, что если политики выучат украинский язык, сразу станут патриотами. Вот они и выдают перлы. Один говорит «викошко». «Окошко» и «віконце», значит. А другой – по принципу «ухо – вухо» получил «имя – вымя». А несколько лет назад, помните, один депутат сказал «запіздалий». Я просто упала. Я тогда поняла, что наши депутаты украинский язык учат. У нас вышел словарь «Украинский язык без табу». Никак не могу понять, почему в него вошло слово «армагондон»? Почему прекрасная актриса Вия Артмане «без табу» называется «Повія Артмане»? За такие вещи морду бьют. Почему абажур, извините, презерватив? Я туда тоже попала с фразой «мислі вавілонські». Я составляю свой словарь, из депутатских перлов. …о мате в литературеВы знаете, как называется наш современный литературный процесс? Постмодернизм – нет, пофигизм – нет, андеграунд – тоже нет. «Укрсучлит»! Мне это очень больно. Это что, «суча література»? Во всех журналах употребляют это слово. Я бы не хотела, чтобы молодые талантливые писатели основали урсучлит. Я всех читаю. Бывает, зимой поставишь настольную лампу и стопку книг молодых. Есть очень талантливые люди. Сейчас подрастают. Я очень люблю Андруховича. Может, где-то выругается, что я содрогаюсь. Это не потому что я человек другого поколения. Я когда-то попала на вечер, где читал Подеревянский. Такой красивый породистый мужчина. А как читает, а как матом… А зал млеет. Я сидела в первом ряду. А Подеревянский видит: сидит старая мотрона, вот я ее сейчас добью, и она не выдержит. А чего ж мне выбегать? Я специально изучала русский мат, воровскую феню, жаргоны, московский, петербургский. Я смотрю, парни, девушки разматюкались. Думаю, надо теорию вопроса познать. Обложилась книгами, читаю. И знаете, что я открыла? Очень страшную вещь. Наша литература взяла не мат, а русскую феню. Она, кстати, интересней. Это изуверский, страшный язык. И надо же, взять и перенять такое. А почему? Потому что жлобское общество. Никакой смелости в этом нет. Молодежь хочет быть смелой, а возможности нет. Вот у нас были баррикады, борьба, то и дело людей арестовывали. А сейчас… Эпатаж. …о «живых классиках»Какой я классик? Я только начала прозу писать! Не чувствую я себя классиком, потому что я много учусь. И пусть никто себя не чувствует классиком. Если детей в школе забомбить Линой Костенко или кем-то другим, то этим не добьешься понимания литературного процесса. Ученики же разные. Одни любят математику, другие – литературу, третьи – ничего. На базаре, куда я часто ходила, пока его не снесли, у меня была уже знакомая девушка. Она зеленью торговала. Она меня увидела первый раз и так восторженно: «Вы Лина Костенко!» – «Да». – А она: «Нас в школе заставляли учить ваши стихи! Мы не понимали и так матерились». Спокойно, не нужно впадать в эйфорию от самих себя. Когда человек чувствует, что завтра напишет лучше, чем вчера, он самый счастливый. …о своем распорядкеЯ как правило ложусь спать, когда люди просыпаются. Я сова – не потому что сова. Я могу быть и жаворонком. Я всех люблю, лишь бы не мешали. Мне бы дорваться до компьютера, до стола и писать. Никогда о себе не заботишься. Режима никакого у меня нет. Я ем, когда вспоминаю, что надо есть. Правда, когда дети дома, вы меня не узнаете. Так приятно что-то приготовить. Я все умею. Чтоб вы знали, я такие пирожки пеку! Когда я нервничаю, вот как перед подобными презентациями и вечерами, сделаю пирожки – отведу душу. Вот генетика у меня хорошая. В роду не болели. Мама читала без очков до последнего дня. Ее брат тоже умер в очень преклонном возрасте. Я думаю, нужно делать свою работу и любить ее. Я вам признаюсь: еще пара презентаций – и я повяну. Не могу долго без работы. Письменный стол дома топает ногами. Я бы хотела написать роман от тинэйджера, который в «Записках» есть. Я не знаю, осилю ли. Нужно знать психологию. Это те парни, которые сейчас молчат. Это какая-то новая точка отсчета. Самые молодые, которые пошли в «помаранчевую революцию», а потом опять закрылись. Нужно знать, о чем они молчат. Вот это мне интересно. Это очень хороший круг – и гуманитарии, и компьютерщики. О чем роман?Главный герой «Записок самашедшего» – 35-летний киевский программист. Ему очень некомфортно жить в Украине. Ему невыносимо больно жить вообще. Такова его душевная организация. Все страдания и унижения собственного народа он пропускает через сердце. Жена называет его «газетным наркоманом». Он уже не живет своей жизнью – судьба страны и мира для него неизмеримо важнее. А в это время рушится его собственная судьба. Он теряет работу, от него отворачивается жена, которую он безумно любит, портятся отношения с сыном… Он уже сам на грани безумия. При этом трезво и точно оценивает все происходящее в Украине.Чего же не хватает этому умному, тонко чувствующему, очень сердечному человеку? Пожалуй, одного – поступков! И он, наконец, решается на поступок. Безумный и страшный. Он лезет в петлю…Его чудом спасают. А потом случается еще одно чудо: его вновь полюбила жена. Кстати, у героя нет имени. Пожалуй, неслучайно, ведь этот образ собирательный. Образ вечно рефлексирующего украинского интеллигента. Даже шире – это образ всей Украины, мечтательной, насквозь коррумпированной, страстно желающей быть самой собою, но не умеющей себя видеть из-за чужого. В этой книге много неприглядной правды о нас, о нашем Отечестве.